Мне вспоминается один случай. Я одно время работал в психиатрической клинике; один больной провел там шесть месяцев и ни разу ни слова не ответил ни врачу, ни сестрам, ни приходившим родным. Я, припомнив беседу с одним психиатром, попросил начальника отделения дать мне возможность с ним сидеть. Я с ним сиживал три, четыре, пять, шесть часов подряд без единого слова, — я просто сидел, и он сидел. После десяти дней или двух недель он вдруг ко мне обратился и сказал: «Зачем вы все эти дни и часы со мной сидите, в чем дело?..» И с этого началось его выздоровление, благодаря тому, что он смог с кем-то заговорить.
Митрополит Сурожский Антоний (Блум). Жизнь. Болезнь. Смерть
Сложнейшей задачей для нас современных людей является избавление от пут фиктивных понятий и концепций вроде психики, сознания, безсознательного, эго, субъекта и пр. Само по себе это едва ли возможно, так как корни этих сорняков залегают глубоко – в фундаментальном едином понимании человека и м и р а, эскиз которого был представлен в предыдущих частях (#1,#2). Сердцевиной этого понимания является капсулообразное представление человека и противопоставление ему м и р а в качестве «внешнего», с которым он неким таинственным образом устанавливает контакт посредством органов чувств, принимающих «извне» данные, обрабатываемые мозгом, из которых (тут уж воистину чудодействие) образуется смысл. Где здесь человек? Кто/что и как считывает с мозга данные? Как рождается смысл? Ожидать внятных ответов не приходится. Эта коллосальная разница между тем, как обстоят дела с человеком, тем, как он проживает жизнь, и тем как осмысливает и выражает удивительна.
Поколебать власть этого чуждого жизни научномировозренческого понимания возможно только представив альтернативное – экзистенциальное понимание. Сделать это можно исходя из самой жизни, а не жонглируя терминами и концептами. Для этого мы и берем одних из множества поразительных случаев жизни митр. Антония Сурожского. Прочтём его снова:
Мне вспоминается один случай. Я одно время работал в психиатрической клинике; один больной провел там шесть месяцев и ни разу ни слова не ответил ни врачу, ни сестрам, ни приходившим родным. Я, припомнив беседу с одним психиатром, попросил начальника отделения дать мне возможность с ним сидеть. Я с ним сиживал три, четыре, пять, шесть часов подряд без единого слова, — я просто сидел, и он сидел. После десяти дней или двух недель он вдруг ко мне обратился и сказал: «Зачем вы все эти дни и часы со мной сидите, в чем дело?..» И с этого началось его выздоровление, благодаря тому, что он смог с кем-то заговорить.
Как вообще мы можем подступиться к пониманию этого случая? В чем специфика недуга пациента? В чем смысл молчаливого сидения с больным? Случайно ли начавшееся выздоровление больного? И почему оно произошло “благодаря тому, что он смог с кем-то заговорить”?
Нам ничего не станет ясно, если мы продолжим исходить из привычного, постылого отношения к себе и м и р у, искусственно разделяя их. Мы пойдём иным путём. Мы попробуем найти путеводные нити в речи самого о. Антония – виновника выздоровления – из той беседы, в которой этот случай описан. Это нам поможет в некоторой степени уловить иное понимание сущности человека. Исходя из этого (экзистенциального) понимания мы и попробуем истолковать этот случай.
1.
о. Антоний. И болезнь – один из самых серьезных кризисов, потому-что она ставит человека перед лицом целого ряда положений, о которых здоровый человек большей частью не думает.
о. Сергий. То есть он (больной) не только нуждается тогда в пастыре, но и особенно открыт?
о. Антоний. Он особо открыт, если пастырь сумеет ему помочь эти переживания высказать. Если пастырь к нему подойдет и будет говорить: Вот, вы сейчас заболели, вы должны понять, что за болезнью, может быть, смерть идет… – то, конечно, человек замыкается.
Уясним, что человек не имеет отношения, человек и есть отношения, он живет в и через них. Динамическая совокупность многообразия отношений конституирует горизонт – экзистенцию. Отметим эту фундаментальную особенность экзистенции человека, о которой идёт речь в отрывке, способность открываться и закрываться. Не как в раковине или панцире, а с точки зрения отсутствия препятствий к установлению отношений с чем и кем бы то ни было.
2.
о. Антоний. Но если священник имеет опыт болезни, либо потому что сам болел, либо потому что сумел видеть тех людей, которые болеют вокруг него (видеть – не так просто, это не зависит от того, что у тебя глаза есть; надо уметь посмотреть), то и тогда есть целая – ну не наука, а искусство.
Тут содержится удивительное откровение: оказывается наряду с возможностью увидеть глазами что-либо или кого-либо, есть возможность увидеть это как-то иначе. Прежде всего, с помощью аналогиии отметим кое-что фундаментальное в отношениии человека. Для того, чтобы сделать снимок на камеру, нужно, чтобы человек прежде увидел то, на что он эту камеру направит. Так и в отношении самого человека: чтобы наши глаза увидели кого-либо или что-либо нужно прежде войти в отношение с этим корнями своего существования – установить экзистенциальное отношение.
Далее, о. Антоний говорит об особого рода видении: “Надо уметь посмотреть” – это значит не «просто» не иметь воздвигнутых препятствий для установления экзистенциальных отношений, а, экзистируя отчётливо свободно, быть особенно открытым другому человеку, войти в глубинные отношения с ним.
3.
о. Антоний. Мне кажется, страшно важно не замкнуть человека в абсолютное отчаяние одиночества. Если окружающие все время будут говорить больному, что перед ним только жизнь, десятки лет впереди, в то время как сам он чувствует, что жизнь течет из него, как из раны течет кровь – он не может докричаться до другого человека, который отказывается слышать, и остается замурованность. Больной как бы замурован один в тюремной клети, ему некуда уйти, ему остается только смотреть на грядущую смерть и на все, что в его прошлом является мучительным злом или чем-то недоделанным.
Здесь разъясняется конкретная узость экзистенции – отсутствие взаимоотношений с другими людьми в отношении того, что составляет предельную важность для смертельно больного человека – его конец. Для смертельно больного человека всё становится безразличным, все заботы уходят, вся его экзистенцию концентрируется (не путать с сужением!) на своей сути – конечности. И все отношения, которыми он и является, возможны только с позиции такого обстояния дел. В данном случае не человек замыкается, а окружающие отказывают ему в установлении взаимоотношений тем, что лгут в отношении того, что составляет эту предельную важность. И если у окружающих нет решительной честности в отношении того, что составляет предельную важность – невозможны никакие отношения, “остается замурованность”.
Беседа, из которой взяты эти небольшие фрагменты, показывает нам насколько трепетно и чутко о. Антоний относился к другим людям, как глубоко он понимал человека и как владел искусством встречать человека “на глубине” – устанавливать отношения из впечатляющей экзистенциальной свободы. Однако, решающий фрагмент из неё будет представлен в следующей части, где мы попробуем, удержав иное – экзистенциальное – понимание человека, истолковать этот случай выздоровления больного.
24 комментария